Равняться на Стуса

Издательство «Кліо» выпустило большой сборник воспоминаний о гениальном украинском поэте и борце за правду

Исключительные личности — такие, как Василий Стус, — имеют одну впечатляющую особенность: в повседневном общении они якобы («якобы»!) являются «такими же, как все обычные люди, не лишены даже определенных недостатков — больших или меньших. Но пусть это не заслоняет для нас масштаб этих фигур — они (как и Стус), не прибегают к печальному «взвешиванию всех обстоятельств» дела (для Стуса никаких «обстоятельств» не было, кроме одного — Украина находится в тоталитарном ярме), а сознательно, понимая, что их ждет, жертвуют собой. Вспомним строки Стуса: «Як добре те, що смерті не боюсь я, І не питаю, чи важкий мій хрест...»

Итак, есть определенная тайна гения, (в нашем случае — Стуса, крупнейшего украинского поэта ХХ века), тайна его уникальности, неповторимости, гений — единственный, ни на кого не похожий (хоть учителя у них были, есть и будут); известный философ Шопенгауэр сказал: «Талант видит цель, которую мало кто может достичь, гений видит цель, которую не видит никто». Именно об этой тайне — новая книга воспоминаний и размышлений «Василь Стус. Поет і громадянин», подготовленная киевским издательством «Кліо» (директор — Вера Соловьева, составитель книги — Василий Овсиенко). Издание содержит воспоминания о Поэте, его современниках, соратниках по борьбе, как известных в Украине (Левко Лукьяненко, Евген Сверстюк, Василий Овсиенко, Вячеслав Чорновил, Надежда Светличная, Иван Дзюба, Михайлина Коцюбинская, Роман Корогодский, Лесь Танюк, Михаил Горынь...), так и «не знаменитых» (вместе — 75 авторов, объем книги — более 680 страниц).

Кто-то из этих людей написал или рассказал о Стусе «по свежему следу», и эти свидетельства ценны, другие — с расстояния времени, и это взвешенные оценки. Поэт и Гражданин — это не две разные ипостаси Стуса. Это целостная личность не только национального, но общечеловеческого масштаба. Именно в этом убеждаешься, знакомясь с характеристиками и оценками разных людей многих национальностей (украинцы, армяне, литовцы, эстонцы, русские, белорусы, евреи, грузины...), отличающегося мировоззрения, чьи голоса мы слышим в этой книге. Но самое главное — эти характеристики показывают нам именно живого, а не «иконописного» Василя Стуса, с его радостями, сомнениями (они, безусловно, были) — и с его окончательным выбором. За каноническим образом необходимо видеть Человека — книга помогает это сделать.

Еще в 1969 году Стус скажет про себя: «Ненавиджу слово «поезія». Поетом себе не  вважаю. Маю себе за людину, що пише вірші. Деякі з них — як на мене — путящі.

І думка така: поет повинен бути людиною. Такою, що повна любові, долає природне почуття зненависті, звільняється од неї, як од скверни. Поет — це людина. Насамперед. А людина — це насамперед добродій. Якби було краще жити, я б вірші не писав, а робив би коло землі.

Ще — зневажаю політиків. Ще — ціную здатність чесно померти. Це — більше за  версифікаційні вправи». Такое кредо Стуса — не для огласки, пиара, а святое руководство к действию.

«Ціную здатність чесно померти»... Это — не поза, вот что главное. Поэт считал: если нет возможности честно жить, остается только один выбор: честно умереть. Вот этой привилегией он не уступил никому!

Вот как вспоминает Левко Лукьяненко об общении Стуса с майором Долматовым, одним из руководителей колонии (реально — концлагеря) в Кучино Пермской области, где пытали Поэта вместе с другими украинскими, балтийскими, армянскими политзаключенными. Эти воспоминания особенно впечатляют — так ярко, сильно и точно подают портрет уникального человека. Читаем: «— Фашисты-ы-ы, — возмущенно кричал Стус, идя по коридору от кабинета начальника до камеры. — Фашисты-ы-ы!»

— Что случилось, пан Василь? — спросил я позже.

— Уже полгода нет ни от кого писем. Жена часто пишет, а они не пропускают. И мои письма все режут. Полгода не могу и слова передать. Хотел ударить телеграмму жене, что писать ничего не дают и заткнули начисто рот. Вызвал Долматов. Кричит: «Клевещете! Никто вам рот не затыкает» — «Как не затыкает? — спрашиваю. — Вы полгода не пропускаете ни одного письма» — «Не пишите национализм, и тогда будем пропускать» — «В чем вы видите национализм?» — «Вы сами знаете, в чем национализм» — «В телеграммах тоже национализм?» — «В телеграммах клевета на нашу советскую действительность» — «Но ведь правда, что вы полгода не пропускаете моих писем к жене» — «Нет, неправда. Это вы сами не хотите, чтобы ваши письма дошли, поэтому так пишете» — «Я не пишу никакой неправды!» — «Вы хорошо знаете, что можно писать, а чего нельзя» — «Да я уже и так выхолостил письма до полной пустоты» — «Но и то, что в них осталось, — национализм и клевета» — «Вам национализм в самом уже украинском языке» (! — И.С.) — «Пишите по российскому» — «Тогда будете пропускать?» — «Тогда будем пропускать» — «А с клеветой?» — «Тогда ее станет меньше». — «Так вы хотите, чтобы я перестал быть собой?» — «Я хочу, чтобы вы стали советским человеком» — «Отрекся бы от народа и стал бы беспринципно говорить то, чего не думаю?!»  — «Не кричите. Остужу карцером» — «Что вы пугаете? Жизнь нашу вы и так превратили в адскую муку» — «Вот видишь! Вы снова сводите клевету: вас кто-то здесь бил? Ругал матом?» — «Не бил. Не ругал матом. Вы тоньше точите кровь по капле» — «Замолчи!» — «Фашисты-ы» — «Десять суток карцера! Идите!! — «Хуже фашистов» — «Идите!»

«Стус ушел», — рассказывает Левко Лукьяненко. — «Через час очередная смена повела его в карцер... Все мы понимали, что Василь Стус стал центром репрессивного давления 1985 года... Надзиратели постоянно придирались к Стусу, вся служба систематически выискивала разные зацепки, чтобы ущипнуть Стуса, а если тот иногда наконец таки огрызнется — затеять затем на широкую ногу обвинения в злостном нарушении режима...».

Когда наконец — в это я верю — появятся ценные романы, пьесы, книги, посвященные судьбе Стуса, его героической гибели — этот диалог надзирателя концлагеря и Поэта должен и может быть воспроизведен без изменений.

   Как выглядел Василь Стус? «Худий, стрункої статури, — пишет Василь Овсиенко, —  він ходив неквапом, як усі високі зростом і духом люди. Обличчя мав напружене, аж із відкопиленою нижньою губою... Очі мав каштанові, аж чорні, степові, скіфські (якась крупинка на одному яблуку), погляд проникливий — начальство його не  витримувало і люто ненавиділо за часом відверте в тому погляді презирство.

У ставленні до співкамерників був чемним і ненав’язливим. Курив — і страждав від того, що завдає цим прикрощів іншим. Але ніколи не забував принаймні підходити до кватирки чи до дверей — залежно звідки протяг...».

«Людям,

Рокованим на смерть,

Видали рушниці

(Вволіли їхнє останнє бажання).

І вони стали розстрілювати

Інших, рокованих на смерть, 

Щоб примиритися

Зі власною загибеллю».

То, что Стус был поэтом-пророком, особых доказательств не требует. Достаточно прочитать только эти строки. Однако книга — прежде всего о Стусе-Человеке. Том, который при абсолютном верховенстве волчьих законов ГУЛАГа остался Человеком до трагического конца.